Мир, где люди рождаются с одним-единственным цветом души, отпечатанным на коже в виде татуировки-пера. Цвет определяет всё: характер, судьбу, место в обществе. Красные — воины и лидеры, синие — мыслители и целители, зелёные — творцы. Но есть и те, чьи перья бесцветны, пусты. Их называют Пустышками, и они — изгои, лишённые права на будущее. Юта, семнадцатилетний парень с выцветшим серым пером на запястье, привык к затворничеству. Он работает в мастерской по ремонту старых механических птиц, которые когда-то использовались для передачи цветных снов между влюблёнными. Однажды он находит в хламе сломанного попугая с необычным механизмом — тот способен не просто копировать, а синтезировать новые цвета, смешивая оттенки чужих душ. Когда Юта чинит птицу, та случайно касается его кожи, и на месте серого пера расцветает радужная вспышка. Впервые за годы он чувствует не пустоту, а целый спектр эмоций — ярость, нежность, страх, восторг одновременно. Но радужный цвет запрещён. Он считается «грязным», нарушающим чистоту каст, и за ним охотится тайная полиция Хроматического Совета.
Юта сбегает из города вместе с попугаем, которого называет Поли, и встречает других изгоев — девушку с фиолетовым пером, которое выцвело до лилового после предательства, и старика, чьё некогда золотое оперение почернело от горя. Они узнают, что Поли — не просто игрушка, а ключ к древнему механизму, способному перекрашивать души, стирая границы между кастами. Но Совет не дремлет: их преследует агент с абсолютно белым пером — цветом чистоты, который на деле оказывается цветом полного отсутствия чувств. В финале Юта понимает, что его серый цвет не был пустотой. Это был цвет пепла, оставшегося после того, как его собственную душу когда-то пытались «очистить» от лишних эмоций. Поли, вобрав в себя боль, радость и гнев всех отверженных, взрывается радужным светом, окрашивая небо над столицей. Люди смотрят вверх, и их перья начинают мерцать, смешиваясь, теряя чёткость границ. Кто-то плачет от ужаса, кто-то — от облегчения. Юта стоит в центре этого цветного шторма, и впервые его кожа не помечена ничем, кроме обычной, живой теплоты.
